Мы живем в эпоху перманентной медийной революции. И речь здесь идет не только и не столько о радикальных технологических переменах, сколько об изменении социальной роли СМИ.
Еще несколько десятилетий назад они отражали происходящее в обществе, а теперь в том, как изменяются сами медиа, можно увидеть сгусток тенденций развития мира в целом. СМИ больше не наблюдают за социальными процессами — они являются их ключевым элементом. Мы стремились разобраться с основными современными журналистскими трендами, чтобы определиться с собственным местом, но, по сути, сделали попытку расчертить всю карту сегодняшнего мира тотальной информации.
Клиповой формат vs большая история
На фоне общего усиления медийного шума и увеличения скорости доставки информации многие издания сделали ставку на короткие и броские тексты. Меньшинство же продолжает работать по старинке, в жанре больших историй.
Сторонники клипового формата исходят из допущения, что среднестатистический читатель не в состоянии воспринимать и анализировать большие объемы информации, следить за мыслью и логикой автора. Допущение это отчасти основано на социологических опросах, отчасти на личном мнении главных редакторов, а отчасти даже на заявлениях психологов, которые диагностируют у современного человека повальный синдром дефицита внимания.
Нарастание шума и скорости информационного потока происходило в мире постепенно — с изменением телеформатов, возникновением видеоклипа как жанра, появлением компьютеров, и наконец, интернета. В России понятие клипового мышления, противопоставляемого линейному, возникло в середине девяностых.
Пытаясь подстроиться под новое, клиповое поколение, большинство отечественных СМИ придумали себе важную заповедь: не грузи. Кто грузит читателя, тот проигрывает. Результат: диктатура «веселых картинок» (форма превалирует над содержанием), обилие коротких и дробных текстов.
Текст, больше похожий на слоган, и, как побочный эффект, скандальность — еще одно важное последствие клипового подхода. Увеличение громкости (а что еще делать в «шуме» — только вопить) и броскости заявлений вплоть до превышения порога читательской чувствительности.
Свежий пример — колонка известного писателя и журналиста Захара Прилепина «Письмо товарищу Сталину», после которой автора с негодованием заклеймили (или с удовольствием провозгласили) сталинистом и антисемитом. Здесь что ни предложение, то слоган и вопль: «Мы продали заложенные тобой ледоходы и атомоходы и купили себе яхты»; «Ты положил в семь слоев русских людей, чтоб спасти жизнь нашему семени».
Но по слоганам и воплям нельзя судить об убеждениях человека, слоганами и воплями нельзя рассуждать. Однако этого не учитывают ни читатель, ни автор, и радикальные слоганы с обеих сторон, размноженные и разнесенные информационным потоком, остаются единственными аргументами в споре.
Есть апокриф, что Льва Толстого как-то попросили пересказать вкратце «Анну Каренину». В ответ он протянул собеседникам книгу: «Вот все, что я могу сказать вкратце. Если б я мог выбросить отсюда хоть одно слово, я бы это сделал».
Журналистские большие истории чем-то похожи на книги: их невозможно раздробить на более доступные «пиксели». И, как и бумажным книгам, не первый год и даже не первое десятилетие им пророчат скорую гибель. А они все живут.
— Да, читательское восприятие изменилось из-за информационного перенасыщения, но мы не должны этому подчиняться, — считает доктор психологических наук, завкафедрой общей психологии МГППУ Мухамед Кабардов. — Люди пока еще не настолько деградировали, чтобы с ними нельзя было говорить длинными умными текстами. Читатель и сейчас может осилить восемь полос последовательного текста. Вопрос только в том, хочет ли. И тут уже самое важное — не размеры текста. Вы знаете, что в двадцатые годы специально изучался язык красноармейцев или, например, язык деревенских детей — чтобы было понятно, как именно с такой аудиторией говорить? Вот и сейчас самое важное — умение журналистов адресно обращаться к своим читателям.
Показательна тут история журнала «Огонек». Известный медиаменеджер Леонид Бершидский пытался реформировать его на клиповый манер, ориентируясь на абстрактного успешного и активного читателя, у которого нет времени на чтение длинных текстов. Активные и занятые «Огонек» читать так и не стали, зато привыкшие к традиционному нарративу и обстоятельным историям читатели от журнала, естественно, отвернулись. Пришлось отыграть назад.
Всегда есть и всегда будут люди — что у нас, что на Западе, — которых от мелькания и «пиксельности» мутит, которые хотят получить полную и связную картину события, страны, мира. В этом смысле «Русский репортер» — типичный пример успешного сопротивления тренду: наши читатели без труда воспринимают сложные многополосные тексты.
Мультимедиализация vs традиционализм
На смену газетам и телевидению в их традиционном виде приходят новые мультимедийные продукты.
О том, что газеты, журналы и телевидение в их нынешнем виде рано или поздно умрут, разговоры идут давно. В конце нулевых тиражи газет в США падали примерно на 7–10% ежегодно. Люди предпочитали читать газеты и журналы в интернете. Были перепробованы разные варианты: некоторые СМИ вводили платный доступ к материалам на сайте, рассылали свежий номер подписчикам в формате pdf. Сейчас на многие газеты и журналы можно оформить подписку на версии для iPad и Amazon Kindle.
Параллельно тот же интернет начал дышать в спину телевидению. В итоге перед традиционными СМИ стал важный вопрос: как зарабатывать дальше? Процесс выработки новых форматов продолжается. Еще в первой половине нулевых стало понятно, что газеты и журналы должны мультимедиализироваться, а граница между бумажными и электронными СМИ постепенно стираться. И дело не в том, что газету будут читать, а телевизор будут смотреть с экрана компьютера или планшета. А в том, что это будет новый продукт с текстом, видео и картинками. С середины нулевых на сайтах бумажных СМИ доступны опции, которые невозможны на бумаге: видеорепортажи, видеоблоги и видеоколонки.
Первые эксперименты были не самые удачные: «газетно-журнальное телевидение» было откровенно любительским. Но постепенно ситуация начала выправляться. Крупные информационные холдинги вроде NewsCorp имеют в своем портфеле все виды СМИ, а интернет-страницы газет таких крупных корпораций представляют собой те самые мультимедийные продукты, где помимо текста есть видео, аудио и фотоконтент. В России по схожей схеме работают LifeNews и «Комсомольская правда». В авангарде сейчас находятся таблоиды, серьезные СМИ пока отстают.
Параллельно развивается совершенно новый формат журналистики — независимые видеоблоги. Чаще всего это развлекательные обозрения вроде американского «=3» или русского аналога «+100500». Влогеры (в России английское vlogger пока не прижилось) снимают программы на самые разные темы: от обучающих по физике и астрономии до компьютерных игр и моды. Некоторые влогерские проекты становятся нормальным бизнесом: Youtube делится с самыми популярными авторами частью рекламных доходов.
Другим направлением мультимедиализации является создание специального контента для планшетов. Появление первого iPad было воспринято миром СМИ как спасение погибающей индустрии — многие надеялись, что традиционная подписка возродится через iTunes. В итоге после выхода iPad тиражи газет продолжили падать, хотя часть изданий успешно продает электронные версии своих номеров. Однако выработка формата, который бы оптимально подошел для планшетных компьютеров, все еще продолжается.
Депрофессионализация vs элитарность
В эпоху социальных сетей любой обыватель с компьютером или смартфоном может составить конкуренцию традиционным СМИ. Однако «золотые перья» стали цениться еще больше.
В старые добрые времена профессиональные журналисты обладали монополией на получение и распространение информации. Газеты, журналы, радио и телевидение получали информацию от корреспондентов и информаторов, штатные эксперты анализировали ее, имея эксклюзивный доступ к редакционным архивам, а затем распространяли полученную информацию по своим собственным каналам.
Простой человек не мог ни получать, ни распространять информацию. Журналист выступал посредником между ним и информацией. Появление интернета, затем и социальных сетей, а также прогресс в сфере телекоммуникаций перевернули мир с ног на голову.
Hand-made-журналистика родилась почти одновременно с социальными сетями — в самом конце 90-х. По мере развития интернета и электроники она вторгалась в мир самых разнообразных СМИ. Тут и первичный сбор информации, и анализ ее (у сидящих в редакции экспертов и не выходящих из дома аналитиков одни и те же возможности — поиск в интернете), и даже выпуск самостоятельных интернет-газет и журналов. Такие проекты получили название «гражданская журналистика».
Одним из первых образцов «гражданских СМИ» стал проект indymedia.org, появившийся в 1999 году для информационной поддержки антиглобалистских проектов. А свою истинную силу гражданские СМИ показали в 2011 году, когда благодаря им в арабском мире начались бунты, а в США и Западной Европе — движение Occupy.
Собственно, сейчас любой блог, аккаунт в фейсбуке или твиттере может считаться частью гражданской журналистики, если автор посвящает свои записи информации или ее анализу. Ты оказался на месте теракта или несчастного случая, ты сделал фотографию или снял видеоролик, ты выложил информацию в Сеть. Теперь ты инсайдер, теперь ты формируешь информационную повестку дня.
Самые популярные блоги русскоязычной блогосферы, такие как drugoi.livejournal.com (72 тыс. подписчиков) или the-nomad.livejournal.com (26 тыс. подписчиков), функционируют как СМИ. В СМИ превратились и блоги инсайдеров. Например, блог Гая Кавасаки, летописца Apple и владельца собственной венчурной компании, Google Media считает таким же продуктом СМИ, как New York Times или «Популярную механику».
Выяснилось, что обыватель вроде бы может обойтись без журналиста-посредника. Но тут же оказалось, что этот посредник все-таки нужен. По мере того как все больше людей втягивается в интернет-журналистику, возрастает ценность профессионалов. Да, у обывателя есть шансы первым найти и рассказать новость. Но профессиональный репортер с богатым опытом может увидеть больше и рассказать об этом интереснее.
В формате записи в твиттере случайный очевидец и профессиональный журналист равны, но журналист обыграет обывателя в формате большого расследования, статьи, репортажа, книги. Фотографию может сделать каждый. Фотографию, которая передаст трагизм ситуации одним кадром лучше, чем любой, даже самый длинный текст, сделает только высокопрофессиональный фотограф.
На фоне общей депрофессионализации профессионалы оказываются в большой цене. И социальные сети дают им возможность функционировать в новых форматах. Пример — крадусорсинговые проекты вроде проекта Аркадия Бабченко «Журналистика без посредников»: люди добровольно переводят ему деньги за выложенные в «ЖЖ» статьи, в результате он оказывается независим от редакции или спонсоров. Так же новая информационная реальность создает ситуации, где без профессионалов не обойтись. Пример — WikiLeaks. Перехваченные депеши американских дипломатов были доступны всем желающим. Но чтобы их проанализировать и понять, какие документы представляют интерес, а какие нет, потребовались усилия профессионалов.
Имитация объективности vs социальная навигация
Новейшая история российских СМИ во многом стала историей про роман с западной журналистикой. Причем роман неудачный.
«Не надо держать читателя за дурака. Ему нужны только факты, в остальном он сам разберется» — такой подход стал доминирующим в постсоветских редакциях уже в начале 90-х. Преподаватели журфаков и руководители СМИ бросились изучать западный опыт и тут же разделились на два лагеря. Те, кто постарше, отстаивали советские традиции идеологического репортажа и глубокомысленного очерка. Более молодые и энергичные с искренним энтузиазмом внедряли в корпоративную среду установку на то, что репортер — это контейнер для сбора и доставки в редакцию информации, а умные мысли пусть выдают публицисты и эксперты.
Впрочем, западные стандарты журналистики в чистом виде так нигде до конца и не прижились, а особо рьяные попытки насаждать «диктатуру объективности» неминуемо приводили российские СМИ к банкротству. Главным разочарованием десятилетия стала газета «Русский телеграф». В нее закачали огромные деньги, она собрала лучшие на тот момент перья страны, но догматичный подход и к людям, и к текстам не оставил изданию шанса на выживание. Даже газета «Коммерсант», которую часто упоминают как пример успешной «объективной журналистики», не столько взяла западные стандарты за основу, сколько смогла использовать их в той мере, в какой они не противоречат российской традиции восприятия журналистского текста.
Вместе с надеждами на успешный бизнес испарился и профессиональный энтузиазм. Даже самые наивные сторонники нового журналистского метода, который якобы начисто лишен признаков идеологического насилия, к концу 90-х окончательно осознали: «объективная журналистика» умеет манипулировать сознанием ничуть не хуже, чем «субъективная». Интерпретация события не обязательно выражается в навязывании авторской точки зрения. Медиапродукт, в котором, кроме информации, вроде бы нет ничего, не менее коварен. Выбор тем, подбор экспертов, статус размещения, ракурс фото или видео, тактика акцентов и умолчаний — все это является гораздо более эффективным и циничным инструментарием для промывки мозгов.
К концу 90-х романтический период в отношениях российских СМИ с «голой объективностью» более-менее закончился и начался мучительный поиск нового языка и новых средств выражения. Этот процесс совпал с экспансией государства на медиарынке, которая привела к тому, что многие журналисты просто «вернулись в СССР» — либо в партийные газеты, либо на диссидентские кухни. А в СМИ стала доминировать столь привычная старшему поколению журналистов идеологическая истерика — как с одной, так и с другой стороны.
Разрядили обстановку новые информационные технологии. Буквально за пару лет они разрушили саму возможность монополии в сфере распространения информации. Это несколько сняло напряжение в профессиональном цеху, но появились другие проблемы. В медиапространство, а затем и в журналистскую профессию ринулись миллионы блогеров, а вместе с ними возник новый тип медиасообщения: минимум информации, максимум эмоций, домыслов и субъективной харизмы. Началась другая крайность — страшная нехватка элементарной объективности.
Только сейчас, после испытания бешенством субъективности и анабиозом объективности, российская журналистика потихоньку нащупывает гармоничный путь развития. И выбор уже не между «голой информацией» и «авторским я». В обществе очевиден запрос на реальное смысловое качество. Люди готовы платить не тем, кто предоставит им максимум новостей или развлечений, а тем, кто избавит их от шума, от лишней информации и эмоций.
СМИ будущего — не повара, а диетологи. Люди будут платить им за то, чтобы они решили за них, что полезно, а что вредно, и формировали оптимальный рацион. В ближайшее десятилетие на медиарынке выиграют те СМИ, которые, сохранив высокие стандарты журналистского труда, смогут стать для своей аудитории социальным навигатором, то есть той силой, которая формирует законченную версию мира, отвечает на главные вопросы вечности и современности.
