Пермь-36: «А лагерь то ненастоящий?!»


Недавно в России появились диссиденты — современные, с пламенем в глазах и свежей судимостью за пляски в церкви. Совсем-совсем недавно, главный представитель диссидентов — Толоконникова Надежда, стала использовать знакомые приемы борьбы — объявила голодовку, вступилась за товарищей по камере, которых заставляют работать, заявила об угрозах со стороны администрации колонии. Как бы страшно ни звучали сегодняшние жалобы, современной диссидентке Толоконниковой едва ли удастся переплюнуть своих советских коллег.

Мы прокатились до «оставшегося в живых» лагеря «Пермь-36» и узнали, какие приемы использовали политические заключенные в борьбе с Советской властью. И были весьма удивлены тем, как сильно иногда расходится официальная музейная история с мнением очевидцев.

Историю лагеря решили разделить на две части. В первой главный герой — колония строго режима «ВС-389/36». Во второй, речь пойдет об особом режиме той же «Перми — 36». Обратите внимание, что для съемки использовали черно-белую пленку, а кадры с цифровой камеры обесцветили до минимума. Это не случайно — дело в том, что осенью в пермских лесах сказочно красиво, а нам хотелось сконцентрироваться на безысходности и разрухе, не отвлекаясь на элементы природы.

Пыточная для политзаключенных или курорт для уголовников

Сегодня «Пермь-36» представляет собой музей-мемориал политических репрессий. Любой человек, пожелавший схватить острых ощущений, может доехать до поселка Кучино и посетить данное заведение. Сам поселок находится в 30-ти километрах от промышленного города Чусовой и представляет собой унылую картину с множеством заколоченных домов. При ближайшем рассмотрении бывших мест лишения свободы становится понятно, что заключенным бежать отсюда было решительно некуда.


История лагеря начинается в 1946 году, а заканчивается в 1987. Впрочем, большинство политических заключенных в нашей стране были амнистированы только в 1994 году. Было трудно поверить, что в годы развала Советского союза и полной вседозволенности, в нашей стране все еще существовали подобные лагеря. Вы только представьте! В стране, где группа «Ласковый май» развлекала целые стадионы догнивали люди, брошенные в камеру за неосторожно рассказанный анекдот или за прогул на работе. Страна контрастов, не иначе… С другой стороны, очевидцы заявляют, что никаких «загнивающих» здесь и в помине не было. Когда готовили материал, в закромах нашлось знаковое интервью Анатолия Алексеевича Терентьева, полковника МВД в отставке. Терентьев с 1972 по 1975 гг. был куратором исправительной трудовой колонии №36 по линии Министерства Внутренних Дел.

Терентьев рассказывает, что «в колонии содержались бывшие полицейские, власовцы, украинские националисты, белорусские «ребята», которые помогали немцам на оккупированных территориях, «лесные братья» и, наконец, обычные уголовники, захотевшие пожить в хороших условиях». Версия Терентьева от и до расходится с музейной историей, тиражируемой в «Перми-36» сегодня.

Официально: людей здесь пытали и унижали

Историю лагеря принято делить на три периода. С 1946 по 1953 год в колонии отбывали наказание так называемые «бытовики» и «указники». «Бытовики» — это люди приступившие закон на бытовой почве, например, устроили драку или оскорбили себе подобного. «Указники» — это заключенные осужденные за опоздание, прогул, проступок, связанный с работой. К «указникам» относились и те, кто самовольно прогуливал службу на оборонном предприятие.

Второй период лагеря с 1953 по 1972 год. В эти года тут находится «красная зона» или ИТК для сотрудников КГБ и милиции. С этим периодом связывают различные привилегии, которыми дополнили лагерь. До 1954 года заключенные на территории лагеря не работали — всех вывозили на рубку леса. В «красные» годы зону усилили дополнительными охранными средствами. Связано это было с тем, что многие заключенные сами работали в подобных лагерях и могли воспользоваться слабыми местами в охране с целью свершения побега.

С 1972 по 1987 год со всего союза в колонию начинают свозить политических заключенных. До этого их содержали в колониях в Мордовской АССР. Именно тогда колонии присвоили обозначение «учреждение ВС-389/36». Данное обозначение использовалось для переписки с заключенными, отсюда и появилось прозвище «Пермь-36». В 1980 году в колонии открыли участок особого режима, где содержались рецидивисты, но об этом речь пойдет во второй части репортажа.

Неофициально: полковник МВД спорит с экскурсоводами музея «Пермь-36» 

По версии полковника МВД в отставке, «Пермь-36» никогда не была пристанищем «узников совести». Обычные уголовники считали за счастье посидеть в «теплом лагере».

— Не хотелось им на уголовных зонах сидеть, они что делали: на тумбочках или в камере, где сидели, рисовали на листке бумаги фашистские знаки, либо призывы «Долой КПСС» и прочие, — рассказывает Терентьев. — Ну, следователи их пытались журить: «Вы что делаете, какой там «долой»? Сидишь ты, уголовник, уже 10-15 лет». А ему надоело сидеть, он, зная понаслышке, что в этих колониях сидится легче, говорил: «Да, я противник!

В музее рассказывают совсем иные вещи. После 1972 года территория лагеря была разделена на две части: жилая и рабочая. Внутри лагеря находился штрафной изолятор – ШИЗО. Вообще лагерь от тюрьмы отличается тем, что человек может свободно перемещаться по территории, но обязан трудиться. В тюрьме же все наоборот, человек содержится в камере, но трудится по желанию. В пермском лагере между рабочей и жилой частью был установлен контрольно-пропускной пункт, через который заключенным приходилось проходить три раза за день. Досмотр был жестким.

Полковник непреклонен: «смотрел буклеты музея «Пермь-36». Какие-то полосатые робы, какие-то кандалы, какие-то ботинки, непонятно откуда, какая-то колючая проволока, какие-то миски из нержавейки. Ну, слушайте, надо было перед тем, как спонсоры приедут, ещё и колодки для рабов из Африки привезти – сказать, что это тоже относится сюда же! А еще говорят, что там «гибли», «умирали» и прочее. Да советский народ вокруг порой хуже ел, а они еще кочевряжились при этом, объявляли голодовки, потому что, видите ли, им что-то не понравилось.

Экскурсоводы продолжают свою историю… Каждый жилой барак был рассчитан на 250 человек. В первый период существования лагеря в нем содержалось примерно 1000 человек. В прихожей каждого барака на каждого заключенного был рассчитан один крючок для одежды и два умывальника на 125 человек. Туалеты и дополнительные рукомойники в бараке были только во время второго периода. Для заключенных первого и третьего периода были предусмотрены холодные туалеты на улице. Мылись заключенные раз в десять дней, а раз в месяц было положено стричься наголо. В первом периоде заключенные спали на деревянных нарах в комнатах по 60 человек. Постельного белья хватало только на 30% «контингента», остальным приходилось спать на голых деревянных нарах и укрываться собственной одеждой.

Подобные факты приводят в бешенство Терентьева. «Никогда не было того, чтобы человек спал на досках, — заявляет он. — Можно взять приказы старые, они сохранились, или нормы довольствия осужденных, есть такие внутриведомственные, что положено каждому осужденному. Там ведь всё расписано! Начиная с сапог, ботинок, кальсон, трусов, маек, варежек на работу, где он должен спать, и заканчивая тем, сколько раз должно меняться постельное бельё и т.д.


Лишь в одном музейные работники и Терентьев частично согласны. Медсанчасть. Она была рассчитана всего на десять человек, заключенных со сложными заболеваниями увозили в тюремную больницу, расположенную на территории лагеря «Пермь-35», который находится недалеко от города Чусовой.

«Всё дело в чём – стационар был один, где были сконцентрированы врачи, — добавляет Терентьев. — Больница для всех трёх колоний была в 35-й колонии. И заключенные очень часто начинали стонать, охать: «Всё, хана – умираю». Его везли в больницу и «сюсюкали» около него. Не дай бог, у него насморк какой-нибудь, а ему просто нужно было «отдохнуть», пообщаться со «своими» (ведь там лежали из 36-й, 37-й), поговорить, обменяться информацией. А потом: «Ой-ой, как нас лечили, бедные мы!»

 


Но кто бы что ни говорил, жить в условиях лагеря было непросто тяжело, а очень тяжело. Так, свидания были позволены раз в полгода и то через стекло. Длились такие встречи не более 40 минут. Посылку из дома можно было получать не чаще чем раз в пятилетку. Прибавьте к этому «контингент» — как мы выяснили, здесь были не только политзаключенные, но и отъявленные мерзавцы, те же националисты и «лесные братья» из истории Терентьева.

И прибавьте ко всему сказанному ШИЗО. Это так называемая тюрьма в тюрьме, куда можно было попасть сюда можно было за любую провинность. Дело доходило до абсурда, в ШИЗО сажали с записью «шел в строю и антисоветски улыбался». В камерах ШИЗО всегда была пониженная температура, примерно 8 градусов. Постоянная сырость. Нары днем поднимались и ложиться было нельзя. Горячая пища штрафникам давалась через день, да и горячим назвать это было трудно. За зданием ШИЗО находился прогулочный дворик, где заключенный мог провести 40 минут в день. Ну как, куророт?

Знакомая история 

На старте мы говорили о связи современников в лице Толоконниковой и лагерных старожил. На мысль о сравнении нас натолкнули все те же цитаты полковника Терентьева.

«Знаете как было на самом деле? Заключенные распределяли роли! — заявил полковник в интервью нашим коллегам. — Вот евреи, «правозащитники», Ковалев и прочие. Они говорят: «Нынче ты объявишь голодовку, будешь голодовать пять дней, всё – пиши». Он пишет: «Я объявляю голодовку», – называется самый незначительный предлог — в связи с тем, что такая-то дата, или кто-то на него косо посмотрел, либо еще что-то. В это время к другому приезжают на свидание (ведь никто же их свиданий не лишал), и они на свидании шепотом: «А у нас такой-то голодует, бедолага такой». Родственник уезжает со свидания и сразу бежит по всем инстанциям, по всем «Голосам» сообщает: «Там, в 36-й, голодует бедолага». А «бедняге» в это время оказывается медицинская помощь, его помещают в стационар, врач за ним наблюдает, чтобы, не дай бог, ничего с ним не случилось.


Сегодня мы наблюдаем схожую картину. Руку на отсечение готовы дать, что в колонии ту же Толоконникову администрация не спешит «зажимать». Кончиться такой «зажим» может плохо — у дамы с активной гражданской позицией громкий казанский адвокат, доступ в интернет и отличный слог. Надежда пишет прекрасные письма о лишениях в колонии, которые немедленно распространяют в сотнях СМИ, как российских, так и зарубежных. 

Газета «DAILY» — Новости России и мира